Л. Абышева «А если клоуну бесконечно грустно…»

А если клоуну бесконечно грустно, и не спасают ни грим, ни шутки? Если в тесной, затхлой
гримерке ребра в слом и мысли душат так, будто тысяча Лиль тысячи Владимирам хором — вон, будто те Владимиры остались стоять под окном навечно. Что делать дураку в огромном костюме бело-черном, в ботинках, будто в трюме самом маленьком?.. Манеж — свобода, игра света, выходишь на улицу — тюрьма, клетка, ночь.

***

В вагоне метро, под землей, на скорости, сидит человек. Руки — останки молодости, от грима белый, как снег, прохожие-соучастники косятся, взгляд, такой тепло-солнечный — мертв. Лишь любовь в белом саване отражается на шутовском лице вновь.

***

И не сбежать, сверкая рюкзаком, и не ловить попутно корабли — мне твой холодный ветер не знаком, в твоих лесах не увидать ни зги. Запутаюсь, устану и расплачусь, ребенком обхватив углы колен… И мальчик, добродушный милый мальчик из мрака выйдет. Пень — будто бы алтарь, а мальчик, словно пастор, читает ясные и точные слова: Блажен лишь тот, кто, страх откинув вовсе, готов достать и атлас, и фонарь, и, как нагую местность изучать души проливы, горы и леса.

***

солнце в кружке. вновь оживать, доходя до ручки, (а, может, карандаша? цветного. всяко лучше), расплескивать.

вставать, лучи собирая с пола, со старой кровати, с книжных полок, с кончиков пальцев… не стоит меняться. если дошел, то полностью, без пути назад. не взять ни хитростью, ни прося милостыню, ни уменьем любить (штука, если подумать, ненужная) а когда рассудок побит подавно. секущая две точки оставит, ни слова не говоря в плечи. последним, что подарит, будет вечность. и спустя много лет по-прежнему солнце в кружке. и нет ни ручки, ни карандаша, чтоб в застывшие в янтарном шуме минуты лучи вписать.